Вопрос об университетах

I

«Стой, братцы, стой! — кричит мартышка, — погодите!
Как музыке идти, ведь вы не так сидите!»

 

В первом нумере газеты «День» помещена была статья об университетах покойного Хомякова. Статья эта отрывочная, недоконченная. Она и помещена как отрывок. В ней много чрезвычайно дельных мыслей, но рядом с ними встречаются и удивительные недосмотры, явившиеся как бы умышленно, как бы с затаенною целью. Об этой чрезвычайно важной статье мы теперь не будем распространяться. Но по поводу ее профессор Костомаров написал свою статью об университетах. Разумеется, статья Хомякова была только поводом, предлогом для начатия речи об университетах. Университетский вопрос сам по себе уже начался в нашем обществе. Как только г-н Костомаров появился с своей статьей в 237<-м> № «С. -Петербургских ведомостей», так тотчас же со всех сторон, как водопад, полились статьи об университетах. Кажется, нет журнала, газеты, которые не заявили бы своего мнения об этом новом вопросе. А те, которые не высказали своего, пересказывали чужое. Мы не хотим предположить, чтоб одна только мода на новый вопрос заставляла всех говорить о нем; чтоб одно только желание не отстать от других было причиною повсеместных толков об университетах. По-нашему, смысл этого явления гораздо глубже, чем даже кажется с первого взгляда. Вопрос об университетах в последнее время, вероятно, был на уме у всей России. Он явился сам собою и потребовал разрешения. Но, однако ж, представим сперва в порядке ход всего этого дела в нашей литературе, начиная с самой статьи г-на Костомарова, подробно и с выписками. Для тех, кто не знаком с этим вопросом или знаком отрывочно, полное изложение его, по фактам, будет весьма не лишнее. Мы посвящаем этому изложению целую главу.

Разумеется, вся сущность вопроса состоит в преобразованиях. Г-н Костомаров отрицает теперешнюю форму университета. Он находит ошибку в самом ее основании. Он требует, чтоб университет был образовательно-ученым заведением, а не воспитательно-учебным.

«Университеты наши представляют собою что-то неопределенное, неустановившееся, какую-то середину между школою и ученою академией), и очень многие не решили себе задачу, чом они должны быть: воспитательно-учебными или образовательно-учеными заведениями? До сих пор они имеют претензию быть тем и другим вместе, а в самом деле — они ни то, ни другое, потому что то и другое несовместимо по своей сущности».

Следовательно, как скоро, по мнению г-на Костомарова, мы примем университет за образовательно-ученое заведение, то, стало быть, не надо будет и всех тех воспитательных предосторожностей, ферул, надзоров за учащимися, присмотров за их образованием и поведением, особых прав и правил и пр., и пр., а следственно, не нужно будет и корпоративного устройства университета. Корпорация студентов как особое звание бесполезиа, по мнению г-на Костомарова.

«Корпорация студентов как особое звание бесполезна. Употребляя слово „корпорация", мы не разумеем здесь свободного сближения между собою людей, занятых одним делом, идущих к одной обязательной цели, ничем друг к другу не обязанных, кроме взаимного соглашения убеждений и потребности взаимного труда. Корпорация, напротив, связует своих членов во всех фазах жизни, налагает на них обязанности поступать так, а не иначе, вследствие заранее поставленного правила, даже против индивидуальных требований и убеждений, принадлежать к известному сообще ству, а не к другому и держаться своих сочленов как братьев. Такая корпорация может иметь место там, где идет речь о взаимной защите общего дела или о сохранении известных привилегий. Понятно, что в средние века в Европе жизнь вызывала образование корпораций, когда личность каждого подвергалась случайностям, когда каждый поневоле должен был искать в другом опоры и охранения. Понятно, что у нас в XVII веке, в южной и западной Руси, образовались братства, корпорации, для защиты от ультраримского католичества. Чем общество благоустроеннее, тем менее представляется необходимости корпораций: с одной стороны, с развитием мер общего охранения безопасности каждого из сограждан, с другой — с прекращением исключительности привилегий, которое всегда бывает следствием распространяющегося просвещения».

И далее:

«Если смотреть на университет как на образовательно-ученое заведение, то корпорация слушателей лишает его этого высокого значения: он перестает быть органом прямого сообщения со стороны науки с общественной жизнью и делается школою. Корпорация эта в нравственном отношении даже вредна, ибо она отрывает слушателей от остального общества, побуждает их говорить о себе «мы» в противоположность с теми, которые находятся за ее пределами; а это ведет скорее к заблуждениям, к незнанию общества, к отчуждению от его интересов, чем к согласной с ним деятельности. Корпорация вредна для науки, ибо делает ее как будто особой привилегией избранных, тогда как идеал ее есть наибольшее распространение в обществе ее благодетельных результатов. Корпорация будет в этом случае стеснением общественной свободы в самом достойнейшем уважения человеческом деле — просвещении; она склоняет науку к отрешению от жизни, тогда как посвящающий себя науке должен помнить, что его занятия именно тогда и будут плодотворны, когда он будет трудиться в прямом интересе для общества».

В ответ на это мнение, в «Современной летописи» «Русского вестника» в № 44 тотчас же явилось возражение. «Русский вестник» отзывается, по обыкновению своему, свысока, язвительным тоном. Он подсмеивается над г-ном Костомаровым.

«Если мы не ошибаемся, передовому человеку поставлено у нас в обязанность отрицать воспитательное значение университетов. Может ли в самом деле русский передовой человек не отрицать того, что признается всем светом? Этим он обнаружил бы свою несамостоятельность, показал бы, что он недостаточно прогрессивный человек».

Вслед за тем «Русский вестник» особенно старается отстоять воспитательное значение университета и уверяет, что г-н Костомаров предлагает учредить под именем университетов то, что кое-. где существует на белом свете. Он уверяет, что университет г-на Костомарова обращается сам собою в заведение для публичных лекций, не имеющих чисто ученого значения, а имеющих целью только популяризовать науку между людьми взрослыми.

«От университетских лекций они отличаются составом аудиторий, но, так же как и университетские лекции, имеют учебное значение. Ученые, читающие эти публичные лекции, служат посредниками ме'жду наукой и обществом; поэтому очевидно, что публичные лекции этого рода могут быть полезны для народного просвещения только в тех странах, где уже есть истинная наука. Без этого условия не было бы повода к посредничеству и популяризование науки неизбежно превратилось бы в популярничанье. Сперва нужна строгая наука, и лишь вслед за тем может прийти ее популяризование, требующее от ученого высшей степени зрелости».

В Париже есть College de France, говорит «Современная летопись», где читаются публичные курсы, и где, особенно в дурную погоду, бывает очень много публики, самой разнохарактерной.

«В Петербурге, например, были тоже устроены публичные лекции, но публика на следующий же год выказала равнодушие к ним, и они не пошли в ход, вследствие чего мы и теряем надежду на процветание „образовательно-ученого" университета в нашем прогрессивном городе Петербурге».

Г-н Костомаров говорит в своей статье, что умножение у нас в России воспитательных заведений с более широким преподаванием, чем в гимназии, принесет нам пользу, но в таком случае требует отделения этих новых заведений от университета, заведения не воспитательного, а образовательно-ученого. «Современная летопись» по этому поводу замечает:

«Таким образом, сам г-н Костомаров опять приходит к университетам, то есть к тому, что везде называется этим именем. Сущность его предложения состоит, стало быть, в следующем: „Теперешние университеты сделайте не университетами, а учреждениями для чтения публичных лекций, удержав за ними, однако же, имя университетов; но наряду с этими учреждениями устройте новые высшие воспитательно-учебные заведения, которые соответствовали бы иностранным университетам, но не носили бы этого имени". Не понимаем, к чему такой маскарад, но с самым делом были бы готовы согласиться, если б автор указал средства избегнуть следующих затруднений: при нашем недостатке в людях мы не видим возможности основать в России несколько новых университетов, если наши теперешние университеты превратятся в учреждения для публичных лекций; поэтому мы опасаемся, что при преобразовании русских университетов по плану г-на Костомарова Россия некоторое время останется вовсе без высших воспитательных заведений, а воспитательные заведения с более широким преподаванием, чем в гимназиях, гораздо нужнее для русского просвещения, чем те образовательно-ученые органы, которые проектирует г-н Костомаров».

Вслед за двумя этими противоположными маепиями явилось третье мнение — г-на профессора Стасюлевича, помещенное в № 241 «С. -Петербургских ведомостей». Г-а Стасюлевич разделяет вполне мнение г-на Костомарова о необходимости преобразования — но не университетов, а в университетах — и думает, что преобразование должно состоять не в уничтожении того вида, в каком находился преобразуемый предмет; что всякое такое преобразование рискует вместе со злом уничтожить и доброе, и замечает, что было бы лучше ограничиться уничтожением одного зла, и притом именно настолько, насколько оно зло. Следственно, г-н Стасюлевич, очевидно, полагает, что основаая форма устройства теперешних университетов отнюдь не есть зло. Он говорит, что г-н Костомаров ищет причин неудовлетворительности университетов в неправильном составе аудиторий, а следовательно, и преподавания и предлагает для реформы именно то положение, в котором мы уже находимся. Г-н Стасюлевич утверждает, что, например, наш Петербургский университет в своих аудиториях и без того уже соединял лица всех возрастов от юношества до старческого, всякого звания, всякой специяльности и иногда даже обоего пола, что вопрос должен, по-видимому, идти не о преобразовании университетов, а о сохранении того состояния и процветания, которого они достигли. В этом случае, кажется, консерватор был бы нам нужнее реформатора, замечает г-н Стасюлевич.

Что обязывало профессора иметь до сих пор в виду одни воспитательно-учебные цели? — спрашивает Стасюлевич. Он утверждает, что не было ни одной официальной жалобы на то, что существование звания студента препятствовало образовательно-ученому характеру лекций какого-нибудь профессора. Что обязывало профессора иметь в виду воспитательно-учебные цели? — спрашивает он. «Были ли мы должны наблюдать за порядком в аудитории или прибегать к элементарному объяснению?»

«По определению Н. И. Костомарова, прием в воспитательно-учебных заведениях состоит „в уроке, руководстве, наставлении... То, что дает учитель ученику, имеет для последнего качество необходимости; ученик должен принимать сказанное учителем на веру, так сказать, жить умом учителя, руководствоваться буквально его наставлениями, развиваться под его указанием". Всё это справедливо само по себе, но разве было что-нибудь подобное в положении профессора у нас до сих пор? Разве мы задавали уроки, подчиняли слушателей какому-нибудь одному руководству, а читали им наставления? В чем же заключался воспитательно-учебный характер нашей аудитории, который должен быть уничтожен, по предложению Н. И. Костомарова?»

Высказав это, г-н Стасюлевич крепко отстаивает корпорацию и звание студента. Он признает, что звание студента имеет в себе воспитательное значение; но признает тоже, что такое значение совершенно необходимо для университетской жизни. Разница только в том, говорит он, что воспитательный характер университета должен быть совершенно отличный от воспитания так называемых средних учебных заведений; что студенту предстоит труд самовоспитания. Для составления полного типа студента, говорит он, недостаточно одних лекций: его развитию не менее содействует то самовоспитание, которое можег совершиться только при" существовании студенческого мира.

«Неудовлетворительность университетов должна искать свои причины в отсутствии правильного самовоспитания студентов. Уничтожить звание студента значило бы совершенно уничтожить такое самовоспитание. А главное дело состоит в том, что и самое уничтожение звания студента не было бы уничтожением самовоспитания; оно проявилось бы снова и в университете без студентов, но в какой-нибудь произвольной и часто безобразной форме. Не лучше ли было бы уничтожить в том или другом явлении именно его дурную сторону? Исправить что-нибудь уничтожением — дело весьма легкое; но тогда нужно отказаться от надежды создать что-нибудь прочное. Наше творчество всегда ограничивается формами, но матерьял, снабженный известными законами, дается нам готовым, и большая часть творчества всегда не удается именно потому, что самих себя принимают за матерьял творчества. Потому я предлагаю не радикальное преобразование, а рациональное; аудитории наши имели уже образовательно-ученый характер, следовательно, преобразование не относится к ним; можно сказать, многое против самовоспитания студентов в том виде, каким оно представлялось до сих пор, а именно руководимое одним полицейским надзором университетского начальства; реформировать его уничтожением значило бы перенести зло с одного места на другое, но учреждение, например, университетского суда сделало уже первый шаг к рациональной реформе; университеткий суд будет одним из важных воспитательных учреждений, как то может быть допущено в университете. Не наше дело говорить о том, что еще может быть сделано, но мы позволим себе указать на то, что уже приведено в исполнение».

Вслед за этой статьей г-н Барсов в № 245 «СПб. ведомостей», совершенно соглашаясь с г-ном Костомаровым, утверждает, что из русских университетов надобно сделать tabula rasa, дабы сама жизнь выработала новое устройство. «Русский вестник» в № 45 «Современной летописи» сильно восстает против этого мнения.

«Нет ничего ошибочнее того взгляда, будто бы для свободного движения нужен разрыв с прошедшим. Нет ничего противоположное истинному движению, как эта малодушная готовность, при первой неудаче, бросать начатое дело и начинать работу сызнова. Нет ничего убийственнее для жизни, как этот дух ломки и презрения к прошедшему, признающий все права за несуществующим и только возможным и отказывающий в них тому, что уже существует.

Наши русские университеты, конечно, далеко не идеальные учреждения, но нам жаль, что с ними обращаются так слегка и так свысока. Мы не согласпы с г-ном Стасюлевичем насчет высокого процветания русских университетов, но каковы бы они ни были, они занимают в русском быте такое место, что, говоря о их преобразовании, никак не позволительно разуметь под преобразованием — разрушение. Что-нибудь да найдется в них такого, что может упрочить за ними впоследствии место в ряду европейских университетов, по образцу которых они были устроены».

Одним словом, «Современная летопись» и в этой второй статье своей отстаивает и корпорацию, п воспитательное значение университетов. Она замечает, что невозможно требовать, чтобы каждый отдельный профессор действовал на студентов в воспитательном смысле, что это невозможно, что не ферула, не школьный надзор составляют это воспитательное значение, а университет, взятый как целое; что влияние профессоров на слушателей очень велико, но особенно плодотворно бывает влияние не отдельных профессоров, а общего духа, живущего в университетской корпорации.

«Мера воспитательного значения университета зависит от того, в какой степени университет есть корпорация, в какой степени он хранит в себе живой дух добрых преданий, выработанных его историей. Этот-то общий, исторически выработывающийся университетский дух и оказывает на студентов то нравственное действие, которого нельзя ожидать от отдельных профессоров, если все они вместе взятые, по выражению императора Калигулы, не более как песок без извести. Этого общего духа нельзя предписать законом, но тем не менее он оказывает действие, всеми чувствуемое, всех сдерживающее, для всех благотворное, оживляющее и сближающее всех, как профессоров, так и студентов. Во всех процветающих университетах есть этот общий, могущественно действующий дух, есть эта университетская атмосфера, оказывающая воспитательное действие на молодежь и ассимилирующая все разнообразные элементы, которые ежегодно притекают к университету с разных сторон. Сущность дела показывает, что этот общий дух должен храниться преимущественно в сословии профессоров, но опыт показывает также, что, несмотря на постоянный прилив и отлив обучающегося юношества, студенческий быт не менее способен хранить университетские предания. Университет без студентов перестанет быть университетом: уничтожая студенчество, вы убиваете университет. Университетское корпоративное устройство должно обнимать собой не только профессоров, но и студентов. Студенческий быт есть один из воспитательных элементов этого устройства. Если он дурен в том или другом университете, то надобно заботиться об его улучшении, но уничтожать его не следует.

Мир студенческих отношений есть особенный мир, в тысячу раз менее сложный, чем общество, и потому в тысячу раз более удобный для приобретения первых опытов жизни. Товарищеские связи, товарищеские столкновения, происходящие в тесном кругу студенческого быта, под влиянием вековых студенческих преданий и на глазах доброжелательной корпорации наставников, воспитывают и развивают нравственные силы молодого человека. Студенческая жизнь недаром принадлежит к дорогим воспоминаниям всякого учившегося в порядочном университете. Это пора бескорыстного размена первыми мыслями и чувствами, та пора, когда легко завязывается дружба, когда проза жизни еще не вступает в свои права, когда человек только предвкушает тяжкую борьбу, ожидающую его в дальнейшей жизни, и собирается с силами, чтоб успешно выдерживать житейскор испытание. Пульверизация студенческого быта значительно уменьшила бы ту нравственную пользу, которую получают студенты от пребывания в университете. Но, чтобы не было пульверизации, для этого необходимы более тесные связи между студентами, а пе одно слушание университетских лекций; необходимо, чтоб и в студенчестве были корпоратпв ные связи, не те, конечно, лжекорпоративные связи, которые нуждаются во внешней одежде или внешних метках, возбуждающих реакцию против себя в самом студенчестве европейских университетов, а те истинно корпоративные связи, благодаря которым корпоративное начало составляет такой важный элемент в общественном и политическом быге. Сущность корпорации состоит в хранении преданий; непрерывная преемственность преданий, постоянная работа ассимиляции условливаются влиянием, которое старшие члены корпорации оказывают на младших. Оканчивающие курс должны действовать на нововступающих, окончившие курс — на оканчивающих и так далее до профессоров. Между всеми должны быть и взаимные связи, и в этих связях должны быть степени, от профессора до ново-вступающего студента».

Затем «Современная летопись» сильно заботится о том, чтоб усилить корпоративную связь в университетах, и прямо говорит, что успех преобразований должен состоять именно в усилении, а не в ослаблении корпорации. При этом она делает одно довольно дельное замечание:

«Трудность заключается здесь в том, что наши университеты возникали не сами собой, не вследствие потребностей общества, которому естественно принадлежит право воспитывать молодые поколения, а благодаря воле правительства, нуждавшегося в людях, годных для государственной службы. Такое происхождение наших университетов отзывается на всем их характере; оно дает университетской науке вид чужеземного растения, искусственно пересаженного на русскую почву, оно затрудняет попытки к улучшению русских университетов. Но, с другой стороны, не следует и преувеличивать затруднений».

И затем как-будто для того, чтоб доказать это, «Современная летопись» сама в свою очередь пускается в преобразования.

Так как уже довольно было ломки, говорит она, так как пора остепениться и начать пользоваться как нравственными, так и денежными средствами университетов с меньшею поспешностью и с большим уважением к существующему, то на первый случай, в видах усиления корпоративной связи и облагорожения, возвышения корпоративного духа, следовало бы обратить внимание именно на те элементы, которые уже есть в университетах, и этими элементами подкрепить университеты. В московском, например, университете есть стипендиаты из лучших студентов, окончивших курс в университете и оставляемых теперь при университетах; так как эти стипендиаты уже оказывали помощь студентам в их занятиях древними языками, то в таком случае надобно усиливать сближение стипендиатов с студентами и способствовать ему всеми средствами. На самих же стипендиатов обратить особое внимание. Отборные из них уже посылались за границу; но чтоб за границей они не теряли даром времени, не разъезжали там в качестве туристов, то желательно обратить особое внимание, чтоб они поступали за границей под руководство к известным ученым, по выбору русского правительства, как уже и было делаемо графом Сперанским.

Но и кроме этих стипендиатов, есть множество лиц, получивших ученые степени магистра и доктора и остающихся с Московским университетом только в идеальных связях. Для этого надо эти связи материялизировать. А именно: безвозмездно эти молодые ученые не могут заниматься с студентами, подобно стипендиатам, поэтому развить бы приват-доцентство и внести профессорский гонорарий. Да кроме того, обсудить бы вопрос: нельзя ли сделать их членами университетской корпорации и дать им некоторое участие в управлении университетом, например в выборе ректора, в избрании профессоров на пятилетия, в повышении из экстраординарных в ординарные... И так далее; всё в этом духе реформы.

Наконец, по «Современной летописи», есть много хороших элементов в самих студентах; но они скрываются, прячутся отчасти из скромности, отчасти из страха, отчасти из ложно понимаемого товарищества. А между тем тон дают люди, плохо учащиеся. Поэтому надо позаботиться о том, чтоб лучшие студенты пользовались почетом между своими товарищами.

«Пе в одпом университете случается, что безграмотные получают шаг вперед перед грамотными. Но университет должен заботиться о том, чтобы лучшие студенты пользовались почетом между своими товарищами. В прежние врсмепа эта цель достигалась влиянием попечителя. Граф С. Г. Строганов лпчпо знал всех лучших студентов, постоянно следил за ними, оказывал пм внимание во время студенчества и поддержку по выходе их из университета. Ми можем засвидетельствовать, что такая внимательность попечителя сильпо помогала университету. Но этот порядок был связан с лицом попечителя и, следовательно, не мог быть прочен».

Следовательно, случайную деятельность одного лица, говорит «Современная летопись», нужно заменить какими-нибудь общими мерами. Эти меры, по мнению ее, должны быть на первый случай: раздача стипендий а экзамены, переводные и вступительные, которых ии о каком случае и ни под каким видом не надо уитто'/кать.

Но все это только усиление внешней формы корпораций, по словам «Современной летописи». Главное же состоит в духе этой корпорации, а этот дух есть дух науки. Дух этот должен связывать профессоров и студентов. Но само собою разумеется, что этот дух пауки можно встретить только там, где наука пользуется уважением.

И вот, чтоб наука пользовалась уважением и, главное, чтоб достойным образом заключить свои реформы в университете, «Современная летопись» уже в 46-м своем номере придумывает чрезвычайно хитрую вещь.

До сих пор, говорит она, живой в деятельной связи между членами университета не было, университетская корпорация была лишь отдельным, слабым и едва вразумительным намеком на то, чем ей быть следует.

«Университетский совет был более формою, нежели серьезным делом; члены совета не сознавали нв прав, ни обязанностей своих. Всё, что касалось науки, преподавания, уппвррптетского устройства, совершалось помимо их и падало им яа голов}'; и когда иредстаолялась надобность в ах серьезном содействии, они весьма естественно оказывались не очень способными к совокупной деятельности. Чувство общего дела не одушевляло их, и всё распадалось на мелкие интересы, на тесные кружки, всё превращалось в интриги. Каждый, дурно ли, хорошо ли, отправлял свое дело, с разных кафедр преподавались разные науки, но дух науки не жил самостоятельною жизнью в университетской среде п не связывал ее членов в одно живое целое. Всякий знал только себя и мало интересовался делами, имеющими общее значение. В университетах наших повторялось в малом виде то, что происходило во всей нашей общественной жизни».

Есть в этих отношениях что-то неправильное, говорит «Современная летопись», есть какая-то чуждая примесь, препятствующая им установиться надлежащим образом. Что это за примесь и откуда она?

Вот откуда: «Университеты у нас служат не просто высшими учебными заведениями, но и местами, сообщающими молодым людям права па чин. Таким образом, наши университеты, вместе с собственным своим назначением, соединяют еще характер служебного места, в котором выслуживаются в чины». Это, конечно, не худо, замечает «Современная летопись», но в том-то и дело, что лишний и не свойственный учреждению элемент не увеличивает, а уменьшает его силу, не обогащает его организацию, а ослабляет и портит ее. Так, стало быть, надо отнять у университетов те привилегии, которыми они пользуются относительно государственной службы? Нет, совсем не надо, отвечает сама себе «Современная летопись», и предлагает особый проект для разрешения этого чрезвычайного затруднения.

«Не лишайте университетского образования тех служебных преимуществ, которыми оно до сих пор пользовалось, но постарайтесь освободить эти преимущества от всего того, что сообщает им несвойственный характер и вредит университетскому образованию. Пусть преимущества остаются; но пусть будет устранен характер монополии, который до сих пор составляет их принадлежноеть, Пусть университетский экзамен сообщает, если нужно, известные служебные права; но тем не менее университетский экза мен должен возвратить свой чисто педагогический характер».

Как же это сделать? А вот как:

У нас молодой человек, вступая в университет, не имеет, как в немецких университетах, права выбора, кого ему слушать по той или другой науке. Студенты у нас по необходимости становятся в обязательные отношения к преподавателю. Наконец, профессор есть решитель участи студента. От профессора зависит отчасти вся будущая его карьера. Студент приучается видеть в профессоре притеснителя.

«В студенте, подходящем к экзаменационному столу, сказывается совсем не то чувство, которого требует это важное педагогическое пособие. Он забывает о пользе экзамена и видит в нем только практическую помеху на своем пути. Это ве педагогическая проверка его занятий, возбуждающая и поддерживающая его молодую деятельность; нет, в глазах студента это испытание, которым решается житейский вопрос, не имеющий ничего общего с наукой и университетским образованием. Строгость экзамена, самая справедливость его чувствуется студентом с оттенком чего-то неприязненного и злого; не с благодарностью, а е досадой и озлоблением принимает он заботливость педагога об его образовании, — заботливость, которая может иметь тем худшие житейские последствия для студента, чем она деятельнее и добросовестнее. „Сделайте милость, — думает про себя молодой человек, стоя перед профессором-экзаменатором, — оставьте ваши заботы о моем умственном образовании, да только не придирайтесь ко мне и не вредите моей карьере"».

Таким образом, замечает «Современная летопись», отношения между профессорами и студентами не могут сохранять правильный и добрый характер; экзамены тоже теряют свою настоящую пользу. Что же делать? Ничего другого, как учредить особые экзамены на государственную службу и оставить за кончающими университетский курс только преимущество обходиться без этих особых экзаменов.

«Но легко сказать: учредите экзаменационные комиссии. Экзамен на государственную службу должен соответствовать окончательному университетскому экзамену; где же найтп экзаменаторов для таких комиссий, — не говорим в губернских городах, — даже в столицах? Как найти экзаменаторов по всем университетским наукам, когда с таким трудом замещаются у нас университетские кафедры?

Мы думаем, что учреждение комиссий с вышесказанною целью не такое трудное дело, как кажется с первого взгляда. Мы думаем даже, что нет невозможности устроить подобные комиссии не только в столицах, но и в губернских городах, если б это потребовалось, при всех неблагоприятных условиях нашего общественного обравования.

Экзаменаторов, которые соответствовали бы университетским преподавателям по своему ученому образованию, действительно было бы трудно набрать для таких комиссий. Но этого и не требуется. Нужны не испытатели в разных науках, а три-четыре человека, которые могут даже вовсе не быть посвящены в таинства университетских наук, во всяком случае могут не отличаться особыми учеными достоинствами, — три-четыре человека, способные добросовестно и отчетливо исполнить данное им предписание. Экзамен на государственную службу в подобных комиссиях должен быть письменный, по общей обнародованной программе для каждого предмета. Вся обязанность членов комиссии должна состоять только в соблюдении, чтобы письменные ответы на выпавшие по жребию вопросы были писаны самим испытуемым без всякой посторонней помощи и без подлога. Это не экзаменаторы в собственном смысле, а присяжные, которые не оценивают ответов, а только препровождают их куда следует, с ручательством за их подлинность. Оценка же ответов может принадлежать или университетским советам, или центральной комиссии, членами которой могут быть отчасти и профессоры, но уже не в качестве профессоров, а с особым слу-жебпым назначением. Экзаменационные комиссии должны быть постоянно открыты, и экзамены на государственную службу должны производиться во всякое время, чтоб единовременно стечение множества лиц не могло затруднить комиссию в добросовестном отправлении ее присяжной обязанности».

Ну-с, каков проектик? Но удержимся до времени. Мы излагаем покамест только простую историю нашего вопроса об университете, сообщаем читателю, по возможности ясно и полно, всё, что сказали до сих пор об этом вопросе наши журналы и газеты. Разумеется, мы не беремся сообщать непременно всё, что у нас явилось по этому поводу во всех газетах. Мы представляем читателю обзор только статей замечательнейших. И нам остается еще передать статью «Педагога» и профессора А. Бекетова. Обе статьи были номещены в «С. -Петербургских ведомостях».

Но прежде статьи «Педагога» упомянем еще о заметке, сделанной г-ном Сухомлиновым в 245 <-м> № «Петербургских ведомостей». Г-н Сухомлинов допускает корпорацию студентов, но свобедную, которая сама собою составилась, и отрицает, вместе с г-ном Кестомаровым, всякую узаконенную корпорацию. По поводу того, что вмешательство закона в то, что само собою должно выходить из нравов и обычаев, он приводит слова Екатерины II: «... весьма худая та политика, которая переделывает то законами, что надлежит переменять обычаями. Мы ничего лучше не делаем, как то, что делаем вольно, непринужденно и следуя природной нашей склонности».

Мнение «Педагога» в 252<-м> № «С. -Петербургских ведомостей» довольно замечательно. Он полагает самым необходимым условием развития наших университетов как можно большее ослабление студентской корпорации. В то же время он предлагает по возможности укрепить связь профессорской корпорации. Между прочим, он говорит:

«Связью профессорской корпорации, по уставу 1835 года, служат одинаковые права и преимущества службы, одинаковость условий для вступления в корпорацию, коллегиальное решение дел в факультетских собраниях н совете и особые привилегии, принадлежащие университету, как ученой корпврации.

Студентская корпорация, по тому же уставу, основывается также на одинаковости условий, требуемых для получения звания студента, для успешного прохождения курса и для приобретения ученой степени, на одинаковости прав, преимуществ и даже одежды, и на одинаковом подчинении студентов университетской полиции как в самом здании университета, так и вне университета.1

Единственною связью между тою и другою корпорациею, то есть профессорскою и студентскою, служат научные интересы. Затем, вне этих корпораций, как нечто постороннее, стоит университетская полиция, состоящая не из членов, принадлежащих к учебному сословию университета».

Затем он выводит, что хотя и нельзя сомневаться в том, что сила науки заключается в хороших профессорах, но что только пвлное собрание ученых, взаимно дополняющих друг друга, подвергающихся взаимному контролю, действующих по одному, со-ебща обдуманному плану, может доставить науке достаточную гарантию и силу. Но совсем другое дело, по его мнению, корпорация студентов. Заимствована она у нас из Германии. Возникла она там вначале по необходимости обороны от внешних влияний; впоследствии же, с развитием государственного устройства, первоначальная цель студентской корпорации прекратилась и заменилась другою, приняв характер воспитательный. Характер этот, по уставу 1835 года, имеет студептская корпорация в наших университетах. Поэтому защитники корпоративного устройства, как замечает «Педагог», совершеппо логически считают университет воспитательно-учебным заведением. «Педагог» тоже признает главною целью университетского учения воспитание, но, по его мнению, сила воспитательная должна заключаться почти исключительно в пауке, а вовсе не в надзоре университетского начальства за студентами вне университета. Надзор же в стенах университета «Педагог» считает необходимым.

Сочувствуя ослаблению студентской корпорации, «Педагог» делает довольно любопытное рассуждение. Он говорит, что студенту прежде всего надо учиться. Дело его изучать науку по профессорским лекциям и тем источникам, которые будут ему указаны профессором или отысканы им самим. На всё это нужно много доброй воли и усидчивости. Но до того ли студенту, чтобы тратить дорогое, время на предметы, чуждые его запятию? К числу этих чуждых предметов «Педагог» с резкостью относит даже необходимые сходки студентов, чтобы целою корпорацией обсуживать как научные, так и разные другие вопросы. Он отрицает даже, что в такого рода рассуждениях и диспутах развивается их мысли-телыюсть и образуется самостоятельность суждений. Кружки студентов он допускает, и то, кажется, по самой естественной необходимости, потому что невозможно, чтобы три-четыре человека не сошлись вместе. Но этими кружками он ограничивает все право сходок. Оп допускает даже кружки большие, как например музыкальные, литературные и прочие, то есть вообще соединения студентов по однородности занятий, по взаимной симпатии, по единству происхождения и т. д. Но чуть только дело коснется до общей сходки студентов, то уж тут «Педагог» совершенно против нее.

«Отдельные кружки не то что корпорация: каждый член кружка вступает в него свободно, с определенною целью; так же свободно он и оставляет кружок, если цель, с которою он вступил, не достигается в нем. В корпорации же. как в юридической единице, имеющей общие всем права п обязанности, каждый член порабощается общему духу; в ней люди различных мнений обязываются к одинаковым действиям, преследование одного члена возбуя;дает противодействие всей массы, оскорбление, причиненное одному, принимается всеми Отсюда в обширных студентекпх корпорациях необходимо возвикают столкновения с лицами, не принадлежащими к ним, и с разными местными властями, и в самых корпорациях, без руководителей, в которых всегда будет недостаток, яи-ляются все элементы раздора между членами, их составляющими. За доказательствами этой истины ходить недалеко».

Вследствие всего этого «Педагог» вполне сочувствует принятым у нас в последние годы мерам к ослаблению студентской корпорации, заключавшимся в подчинении студентов вне университета общей полиции и в уничтожении их форменной одежды. Одним словом, он желает теперь совсем порешить студентскую корпорацию, уничтожив в университетах все испытания, кроме испытания на ученые степени, и сделав университет открытым для всех учебным заведением. Развивая эту идею далее, он старается доказать (и не безосновательно), что надзор над студентами вне стен университета почти невозможен, что для этого слишком много надо над иими надзирателей, а следовательно, надо их всех подчинить общей полиции; приемные экзамены тоже уничтожить; переводные экзамены, но «Педагогу», совершенно бесполезны, что они больше ничего как принудительная мера к учению и что в этом определении их заключается их смертный приговор, что они, наконец, почти невозможны. Возможно ли, спрашивает «Педагог», профессору произвести строгое испытание тремстам, например, студентам в один или два дня?

«Если он будет уделять па это, в течение двух дней, в каждый день но пяти часов, при полном внимании (а больше нельзя), то на каждого экзаменующегося придется только ио две минуты. Спрашивается, к чему послужит такой экзамен? Не будет ли он пустою формою, при которой и совершенно слабые будут легко переходить в следующие курсы? Если же на переводные испытания назначать столько времени, сколько нужно, то в таком случае пришлось бы две трети годичного курса употреблять на одни только экзамены (что легко доказать), и затем у профессоров не осталось бы времени па caNtoe существенное, то есть на чтение курсов Некоторые предполагают, частью для устрапения этого неудобства, частью в видах усиления строгости испытаний, учредить особых экзаменаторов, не из профессоров. Но для осуществления такого плана у нас нет, во-первых, достаточного числа ученых — так как и при замещении наличных профессорских кафедр встречаются неодолимые затруднения; во-вторых, такое учреждение было бы нескончаемым источником столкновений между профессорами и экзаменаторами; в-третьих, и таким экзаменаторам нужно было бы столько же времени на испытания, как и профессорам, то есть две трети учебного года, и, наконец, в-четвертых, всё это потребовало бы, без всякой пользы, затраты огромных сумм».

После всех этих рассуждений «Педагог», оканчивая свою статью, еще раз формулирует все свои мнения следующим образом:

«а) Корпорация профессоров сохраняется во всей силе.

б) Студентская корпорация уничтожается отменою приемных и переводных испытаний обязательного посещения лекций и всех особых студентскпх прав

в) К слушанию лекций допускаются всякого рода липа, без различия звания, пола и возраста; с известною умеренною за то платою от которой было бы, однако, желательно освобождать лиц действительно недостаточ ного состояния.

г) Определенных сроков па слушание курса не полагается.

д) Испытания слушателей на ученые степени производятся с усиленною строгостью, и к испытаниям этим допускаются только лица, предъявившие свидетельства, выданные им из гимназий, о внании полного гимназического курса.

Не можем не заметить при этом, что приведением всех этих мер в исполнение не было бы и резким переворотом; на таком иочти основании в наших университетах и теперь слушают лекции так называемые вольно-слушающие; значит, вся реформа состояла бы только в том. чтобы положение о вольнослушающих сделать общим для всех слушателей лекций, без различия».

Наконец, замечательно еще мнение профессора А. Н. Бекетова. Он совершенно против организации и официальной корпорации студентов.

«Многие думают, что в наших университетах студентскпе корпорации отнюдь не должны походить на корпорации студентов Западной Европы; многие думают, что русские студенты должны нести особые обязанности, не имея особых прав. Обязанности эти должны заключаться в следующем: ходить постоянно на лекции п учиться; вести себя внутри и вне университета согласно особым правилам; платить деньги з. 1 слушание лекций; повиноваться особому начальству. Одним словом, студенты, по этому мнению, уже составляют не корпорацию, а ученическое сословие, не отличаясь нимало от гимназистов. Мнение это основано вв следующем: в России образование и цивилизация вообще находятся на весьма пилкой степени развития, главная часть небольшого учащегося общества не имеет серьезного стремления к науке, а между тем для России необходимы ученые специалисты и серьезно образованные люди вообще, следовательно, необходимо даже насильственными педагогическими средствами заставлять учиться. Пусть университеты будут пока высшими гимназиями, пусть упрекает нас в этом Европа; иначе мы действовать не можем, ибо наше общество стоит еще чересчур низко и не может обходиться в деле образования без строгой опеки».

И затем он опровергает это.

«Если студенты не что иное, как гимназисты высших классов (положим, восьмых, девятых, десятых и одиннадцатых), то между ними и гимназистами не должно быть никаких существенных отличий. Во-первых, каждому бросается тут в глаза различие лет. В университете слушают лекции молодые люди от 17-ти до 23-х и 25-ти лет, в гимназии учатся дети. Кончивший курс в гимназии может поступить, и часто поступает, на действительную службу, если ие вступает в университет. Следовательно, студенты признаны государством зрелыми гражданами, способными приносить действительную пользу правительству; гимназисты являются и тут детьми. Студенты, по закону, владеют недвижимою собственностью — гимназисты нет; следовательно, государство и тут признает студентов зрелыми членами гражданского общеетва. Спрашивается: возможно ли после этого, логично ли принуждать к учению школьными педагогическими средствами людей, пользующихся самыми существенными гражданскими правами? Я могу участвовать в администрации государства, могу покупать и продавать имение, а учиться должен по указке!

Превращение совершеннолетних, хотя и юношей, в детей, превращение гражданина в школьника есть источник всех университетских беспорядков, а вследствие этого главная причина остановки просвещения. Между студентами есть дети, это несомненно; но следует ли поэтому держать взрослых как детей? Должен ли профессор превращать свою лекцию в урок, если к нему в аудиторию, кроме студентов, придут и гимназисты? Взрослые всегда имеют перевес над детьми, они всегда увлекут детей за собою, как в деле науки, так и во всем остальном. Должно ли стараться, чтобы дети не ходили в университет, или изгонять оттуда взрослых? Одно из двух: если университет высшая гимназия, то его должны населять дети; в противном случае в него нельзя вводить школьных учреждений».

Одним словом, г-н Бекетов полагает, что нельзя и не следует заставлять учиться в университетах насильственными педагогическими правилами. Пусть лекции отличаются ученостью и дельностью, говорит он, как это требуется для окончивших уже курс в средних учебных заведениях; пусть экзамены на степени будут строги и взыскательны: вот всё, что следует со стороны университета. Если, вследствие этого, государство и общество будут оказывать людям с университетским образованием больше доверенности, чем остальным, то это заставит заниматься студента несравненно действительнее, чем всякие принудительные педагогические меры.

Развивая свою мысль, автор статьи говорит далее, что университет приготовляет молодых людей к жизни, а гимназия подготовляет детей к дальнейшему образованию воспитанием. Следственно, студент отнюдь не должен удаляться от жизни, и педагогические правила не должны устанавливать для него искусственных отношений. Юноша, которого ведут на помочах к житейской цели, предохраняя его искусственно от житейских соблазнов, непременно утратит часть своих способностей.

«Общество предлагает студенту многие выгоды, а для достижения их дает средства и ставит условия; средства заключаются в посещении лекций, условия — в сдаче экзаменов. За это оно обещает ему умножение его нравственного и матерьяльного благосостояния; от него не требуется нн малейшего подчинения; он может не пользоваться предлагаемыми средствами, если они ему не нравятся, но ученая степень и сопряженные с нею выгоды суть необходимые следствия лишь одного факта: хорошо выдержанного экзамена, так же как доход честного ремесленника есть следствие хорошо наполненной работы. От студента требуется только, чтобы он умел рассуждать, как купец, как ремесленник, как всякий член гражданского общества. Университет есть общественное заведение, в котором учатся по собственному побуждению вследствие собственных соображений. Тот, кто хочет слушать университетские лекции, должен уметь рассуждать следующим образом: наука в соединении с жизнью способна развить мои умственные силы, насколько я сам к тому способен, снабжая меня, этим самым, нравственными и матерьяльными выгодами. Кто не умеет этого сознать, тот не студент — ему место в гимназии. Если же в университет и будут ходить иные, вследствие посторонних побуждений, то они или вскоре прекратят свои посещения, или дойдут через год, через два, пусть даже через три, до сознательного занятия науками, сделавшись настоящими студентами. Из последнего следует, между прочим, что курсы не должны быть ограничиваемы каким бы то ни было числом годов.

Постоянство, твердость и усилия, требуемые для достижения ученой степени, — вот главные воспитательные элементы, вводимые университетам в среду, образующую характер студента; общение с товарищами — вот еще один сильный элемент воспитания; а кроме того, жизнь вне университета со всеми ее приманками и тяжкими испытаниями — вот могучий воспитательный элемент, не оставляющий человека до гробовой доски.

Из всего сказанного я считаю возможным вывести, что все педагогические принудительные средства в университетах должны замениться обязательною дельностью лекций и обязательною строгостью экзаменов на ученые степени. Мне кажется, что весь ключ для поднятия уровня нашего высшего образования заключается в двух высказанных правилах, с присоединением третьего: строгости выпускных гимназических экзаменов. Следовательно, всё вависит от учителей и профессоров. К ним нужно обратиться, их должно просить о применении этих трех правил. Я полагаю, «те пока все или хоть большая часть преподающего сословия не предпримет этого, До тех пор никакие искусственные меры не в состоянии будут поднять ни на один волос уровня высшего образования в России; оставаясь же на одной точке, оно, естественно, будет всё более и более отставать».

Наконец, г-н Бекетов заключает к совершенному уничтожению университетской корпорации и формулирует все свои реформы следующим образом:

«К слушанию лекций доиускакиеи все, без различия возрастов и полов. Плата за лекции — если она взимается — распределяется по числу курсов и предметов, которые каждый желает слушать.

Приемные экзамены уничтожаются; остаются одни экзамены на действительного студента, кандидата и ироч.

Устройство университетского сословия и факультетов остается прежнее, со всеми его иравами и обязанностями, за исключением тех, которые отходя! сами собою, вследствие уничтожения официального твания студента.

Экзамены на степени производятся со всевозможною строгостью. К ним допускаются все желающие на тех же основаниях и в том же порядке, в каком это производится до сих пор для вольнослушателей, с тою разницею, что дозволяется держать и на действительного студента, что, впрочем, само-собою разумеется.

Экзамены производятся публично: ирисутствовать при них допускаются все лица, имеющие какую-нибудь ученую степень и занимающиеся какою-нибудь ученою специальностью.

Нелишне будет заметить, что так как лекции и экзамены публичны, то общество весьма легко и удобно может контролировать профессоров и экзаменаторов с помощью журналов —то есть гласности».

II

Вот мы выписали и изложили, по возможности подробнейшим образом, почт и все мнения, высказанные по новому вопросу теми, которые наиболее способны судить о нем. Почти все авторы статей, нами изложенных, знакомы с вопросом об университетах специально. Удовлетвориться ли нам этим изложением, в сознании совестливо исполненной перед читателями обязанности журнала (потому что журнал все-таки исполнил свою обязанность: он тщательно изложил всю историю вопроса и познакомил с ним своих читателей), или непременно высказать и свое мнение, подать и свой проект реформы, — хоть какой-нибудь, да реформы? Ведь иной, пожалуй, судит, что неприлично даже, в настоящее время, журналу выйти без своего проекта. Мы знаем это. Мы даже слышали подобные мнения. Мундирность и официальность нас проела до костей. Статью! Хоть для парада, а подавай статью о том, как перестроить университет.

Но увы, читатель! Мы решаемся выйти без проекта об университетском вопросе. Не потому, чтоб уже совсем у нас ничего не было сказать об университетах, а потому, что мы на весь вопрос этот смотрим с совершенно другой точки зрения.

— А коли так, стало быть, у вас уж и есть проект? — скажу нам.

— Вот то-то и есть, — отвечаем мы, — что даже самый взгляд наш на всё это дело совершенно противоречит всей этой проектировке. Мы пменно думаем, что дело не в одной только перестройке университетов. Не в том только дело, думаем мы, что вот тут закопопатить щель, а тут открыть новую отдушину. Требования университетов гораздо глубже, преобразование их гораздо кореннее, чем кажется, и мы очень ошибемся, если только одной переменой мест и некоторыми домашними переделками думаем достигнуть цели, так что

У нас сойдет уж музыка не та!

Но объяснимся по возможности.

Именно то, что возник вопрос об университетах и так глубоко откликнулся в нашем обществе, — именно это показывает, что наступило для наших университетов то время, когда они сами стремятся сознать себя частью живого организма всей России, а не искусственной пересадкой из иностранной земли, чем они и были долгое время, то есть по крайней мере столько же, сколько была этим пересадком наша литература, наш европеизм и весь новый русский человек, только теперь, только в наш век начавший понемногу сознавать себя, свою личность, свое положение; только недавно осмотревшийся кругом и спросивший себя, точно проснувшись от сна: «Где ж я и кто такой я сам?» — и, наконец, еще недавнее почувствовавший, что он действительно живет и имеет неотъемлемое право жить.

Университет тесно связан с организмом всей земли пашей, как неотъемлемая часть ее. Следственно, болезни всего организма — его болезни, процветание всего оргапизма — и его процветание. Если всё тело здорово — и он здоров; если же оно больное, то нельзя вылечить, например, один только нос.

Вот почему все средства улучшить упиверситеты, превосходные, обдуманные и искренние средства, выше предложенные и нами изложенные, по нашему мнению, имеют характер какой-то пальятивности. Мы сплошь хвалим все эти вышеизложенные мнения, хотя большая часть из них одно с другим не согласны. Но зато в каждом мнении есть своя доля правды; главное, что все эти мнения — плод добросовестнейших изучений: а добросовестность в этом деле — чрезвычайно важная вещь. Кто говорит! Множество из предложенных мыслей могло бы и должно бы было даже сейчас быть приложено к делу о переделке университетов. Вот почему мы так и ценим все эти мнения, так подробно и изложили их публике. Но все-таки мы, с своей стороны, крепко уверены, что если б изменился в нашем организме основным образом взгляд на дело просвещения и развития нашего вообще, — изменился бы радикально и взгляд на преобразование университета, и многие из очень дельных теперь предложений по части реформ оказались бы совершенно ненужными, механическими, вальятивнымн, слабыми и почти бездушными.

Например, многие, то есть почти все, из этих проектов новых реформ имеют задачей возвысить науку, усовершенствовать профессоров, а главное, возвысить бодрый дух, жажду образования и уважение к науке в самих студентах. Без сомнения, некоторые пз предложенных к тому мер могут сильно тому и теперь способствовать. Но возьмите вопрос хоть немного поглубже: вот, например, учащийся юноша, сгорающий жаром к науке, с энтузиазмом изучающий свой предмет. Он готовится быть чиновником, юристом например; вот он кончил курс, он стремится на службу — и что ж? С первого шага он видит, что чуть ли не напрасны были все его хлопоты. К чему, в самом деле, было такое глубокое изучение? Перед ним заведенная административная машина, на всё готовая издревле форма, канцелярская тайна, порядки. На него смотрят недоверчиво. Старшие начальники говорят, что все его стремления вовсе не к месту и не по месту, младшие над ним даже посмеиваются.. . «Прыток больно, дескать». Но, положим, юноша терпелив и благоразумен, не доверяет первому впечатлению; он решается ждать, он сам нарочно втягивается в колею: «Хоть через десять, хоть через пятнадцать лет, — думает он, — достигну того, что в состоянии буду приносить пользу!» Но через десять лет он настолько приобретает опытности, что уж и сам видит всю невозможность своих юношеских мечтаний. Административное колесо заведено раз навсегда и — много-много, если он будет только спицей в этой колеснице... А для такой цели нечего и было

.. . изучать Санхоньятона,
Зубрить «Республику» Платона и т. д., и т. д.

Так точно и во всем. Наука у нас почти не требуется на практике. Есть у нас некоторые специальные требования, в весьма несложном виде, но те восполняются специальными заведениями. И к тому же от нашего научного деятеля практика первым условием требует отсутствия самомалейшей оригинальности, малейшего самоначала, что с самого первого шага подавляет всякое развитие, всякую струйку гениальности и вдвигает прямо деятеля в общую колею, в условные формы, для соблюдения порядка. К тому же и общественные требования ничтожны. Уровень образования до крайности низок. В действительную жизнь наука не перешла, и ее еще покамест не требуется. Собственного взгляда у нас нет ни на что, собственной деятельности тоже. Денег наука получает ужасно мало. Кроме того, до сих пор еще как будто опасаются у нас науки в большом количестве. Ей как-то не доверяют. Что за жалкая судьба быть, например, у нас педагогом! Взгляните на участь учителей. А между тем ведь педагогика может возбудить к себе страстное стремление в деятеле, желающем непременно приносить пользу. А между тем действительность страшно отрезвляет все эти стремления: ни преподавать, ни самому изучать предмета нельзя. Какая уже тут иной раз наука,тут склады позабудешь! И как иные наши лекаря, иногда даже много обещающие по выпуске из университета и даже действительно способные, забывают иногда науку в своем уездном уединении, так и ученый наш, даже профессор, даже, наконец, адепт всякой другой науки, способен просто забыть ее хоть бы через одну только апатию, не говоря уже о других неудобствах.

Образование требует к себе доверия. Надобно, чтоб само общество сознало всю силу его, не подозревало его, не становилось к нему в враждебные отношения. Говорят: отчего нет промышленности, отчего нет торговли? Но на всё надобны гарантии и &бщая гармоническая связь с тем, что в данную минуту движет обществом. Положим, промышленность и торговля требуют науки. Наука в промышленности и торговле находит свое применение. Нет торговли и промышленности — науки теряют огромную часть своих применений, и мы даже не подозреваем ее полезности и смотрим на всё отвлеченно. У нас все смотрят на науку как-то отвлеченно.

Но ведь я знаю, что на эту тему можно написать тридцать пять печатных листов, а потому лучше и не писать, потому что всего не напишешь... Замечу только одно: неужели в университетах не знают об этих всех обстоятельствах? Конечно, знают, потому что всё это прямо до университета касается. Да хоть бы даже и не знали, все-таки это и бессознательно отразилось бы на университетах, потому что университет есть неотъемлемая часть всего организма, а не забавная оранжерейная пересадка для одной только красы. Если образование принимает вид какой-то отвлеченности, если наука не может укорениться в действительности, если в действительности нет на нее прямых непосредственных требований, если она не может сейчас найти себе применения и заявить себя, — спрашивается, не замрет ли она сама собою? Если не замрет совершенно, то, во всяком случае, не разовьется нормально. Вот почему и ослабевает духовная корпорация учащихся. Но еще в учащихся не так скоро: неопытность, юношеский жар, любовь к пауке, взгляд на нее сквозь европейскую призму, разные несбыточные надежды, — всё это еще поддерживает юношу. Но в сословии учащих, профессоров разумеется, всё это недоумение способно отразиться сильнее. Наклонность к отвлеченностям, апатия, равнодушие и, наконец, привычка пробираются потихоньку и в их корпорацию... Духовная связь всех членов университета ослабевает, потому что ее нет с действительностью. Уровень образования, инициативы в науке, открытий, самодеятельности падает, и... и по крайней мере наши университеты в настоящее время ни при каких собственных усилиях не могут сравняться с европейскими...

Вот почему мы и сами не предлагаем никаких реформ, да и о предложенных реформах не очень распространимся. Впрочем, что-нибудь в скажем. Например, нас ужасно поражает во всех -' 8тах реформах одно обетоятельетво, чрезвычайно важное, именно: этот дух ломки, перестройки, вырыванья с корнем, пересадки, эта готовность хоть сейчас же ломать и перестраивать сызнова, и, может быть, даже не легкомысленная. По-нашему, это многознаменательный и отчасти очепь грустный факт. Значит, мы ие прижились ни к чему, ничего еще не ценим, ко всему своему равнодушны, ничто нам не мило, свой угол постыл, ничего мы не ро-стили, ничего не поливали, были какими-то наемщиками, а не деятелями. Какой хозяин не любит дерева, которое он посадил, дома, который он выстроил, в котором он жил и вывел детей? По-нашему, хоть сейчас ломать, хоть сейчас и на переселение. Какое равнодушие! А кто виноват?

Но, однако ж, все хлопочут об образовании: видно, что уж всех заживо задирает новый вопрос. И хоть все предлагают только одни внутренние перестройки, но за спасение самого здания нашей науки все стоят горячо. Все желают ей роста и укоренения на нашей земле. Везде видна страстная, горячая преданность делу. Хоть это отрадно. Ведь это все-таки обнадеживает. А мы и без того такие мечтатели! Без практической деятельности человек поневоле станет мечтателем.

Но скажем хоть что-нибудь... Конечно, все наши прожектеры и реформисты университетов совершенно не берут в соображение главного: это того практического состояния (если только можно так выразиться) и положения, в котором находится теперь наша наука. Но чтоб начать сначала, то есть с г-на Костомарова, скажем, что, по нашему мнению, он слишком произволен, теоретичен и отвлеченен в своем делении всех русских учебных заведений, с высшего до низшего, на воспитательно-учебные и образовательно-ученые. Конечно, в высших заведениях, как например в университетах, совершенно не годятся те воспитательные приемы, которые употребляются в средних и низших заведениях: но из этого вовсе не следует, что, кроме тех приемов, нет уже совершенно других. Они есть и, главное, потому, что воспитание юноши, во всем объеме этого слова, вовсе не оканчивается, как только юноша перешагнул в университет. Это уж что-то слишком по щучьему веленью, и разграничение слишком произвольно и резко. Г-н Костомаров ломает всё и совершенно уничтожает почти всякую форменную корпорацию (кроме естественной, духовной корпорации, научной, если можно так выразиться). Он бы и был, может быть, даже и очень прав в этом, в некотором отношении разумеется, если б только не придавал такого важного значения и таких огромных последствий всей этой ломке. Кажется, по мнению г-на Костомарова, только в этом, и единственно в этом, и состоит вся беда университета. Впрочем, разбирая одну только идею г-на Костомарова, нам кажется, что он не во всем справедлив, гоня всякую форменную корпорацию. Уж она тем одним заслужила хоть отчасти, что защищала во имя науки учащегося мещанина от полицейских розог. Говорят иные, поддерживающие идею г-не Костомарова, что студенту нужда действительная жизнь, что в ее школе он благодатнее, практичнее разовьется, пе уйдет в маленький мирок тесных университетских интересов и не пожертвует своим гражданством своей корпорации, что корпорация обезличивает. Может быть, тут есть и много справедливого, но нам кажется, что и при корпорации наш студент был вовсе не чужд действительной жизни, даже много переносил от нее. Что не такой дух русского студента, чтоб он обезличился для своей корпорации; что это уж более по-германски, где прежде всего царит форма, а немецкие формы нам и вчуже-то надоели. И наконец, чем гарантирует г-н Костомаров, что и между преоб-разованпыми по его плану студентами не заведется корпорации, если уже у нас это так в духе? То-то и есть, что, кажется, все эти корпоративные исключительности не в нашем духе. А впрочем, что касается излишних стеснений, излишних отчетов и обязанностей, от которых г-н Костомаров хочет избавить студента, то в этом он совершенно прав. Науку не следует вести на помочах и присматривать за нею. Ей надо дать побольше инициативы.

Не будем рассматривать в подробности и совершенно противоположных костомаровским идей «Русского вестника», страстно отстаивающего корпорацию. Насчет усиления корпоративного духа «Русский вестпик» сказал несколько хороших, но уже слишком отвлеченных слов. Как дошло дело до практических проектов «Русского вестника», отвлеченность его проявилась довольно сильно... Мы разумеем здесь отвлеченность в том ее смысле, когда человек при всяком удобном случае начинает ужасно много и красно говорить, так сказать, даже парить выше облака ходячего; когда же дойдет до самого дела, то он очутится уже гораздо ниже лесу стоячего, под какой-нибудь кочкой, в трясине, и из-за этой кочки ничего пе видит. В одном слишком воспарил, в другом заслонился. Поневоле придется рассуждать в иных случаях отвлеченно. Впрочем, что ж? Мы не хотим разбирать трех статей «Современной летописи» подробно. Автор этих статей часто слишком нехладпокровен, слишком горяч. Он даже ужасно любит преувеличивать. Вот он, например, говорит о хранении преданий. Предания, конечно, прекрасная вещь, они связывают; они дороги, как всё в самом деле выжитое: не фиюивною, но действительною жизнью. Но предания и мертвят, предания уже слишком ассимилируют и обезличивают, и во всем есть мера. А вы уж, кажется, слишком заходите. Например: ведь, уж конечно, вы разумеете одни хорошие предания. А ведь чтоб знать во всякий момент, что хорошо, падобпо и во всякий момент рассуждать и относиться к делу критически: ну а такое отношение исключает исключительную цель сохранения преданий; иначе их придется сохранять во что бы ни стало потому только, что они предания. Вот, например, вы говорите насчет стипендиатов. Всё это, конечно, немного искусственно; но положим, что всё это действительно хорошо лля университета, хотя немного и пальятивно. Вы желаете, чтоб стипендиатов посылали за границу; для того чтоб они не обращались в туристов, требуете, чтоб правительство само выбирало пм там хороших профессоров в руководители. Так делал граф Сперанский, прибавляете вы. Заметьте, что вы посылаете кандидатов, да еще отборных. Неужели вы уже и на отборных-то не надеетесь? Вспомните: ведь вы сами их отбирали. Ведь это грустно, если и из отборных-то нельзя ничего выбрать путного. Чуть отвернулось от него бдительное око надзора, как уже он тотчас в bal-Mabile — и за гризетками! Если уж отбирали, сами нашли, что он па достойиейшпх, то уже и не оскорбляйте его недоверием, имейте хоть к его юношеской-то чистоте уважение. Ведь если вся русская наука не может образовать ни одного молодого человека, достойного уважения и доверия, то не стоит и хлопотать так много из-за нее и за границу посылать не стоит. Шалопай и за границей не исправится. Неуважением к нему, в виде неустанного надзора за ним, вы его не исправите и отнюдь не заставите его смотреть на самого себя с уважением. Один немец-профессор не образует из него человека, как вы надеетесь. Он только надоест ему под вашей ферулой, а стипендиат будет на него рисовать карикатуры, д-а еще, пожалуй, займется его дочкой. Что же касается собственного выбора за границей профессора, то ведь ваш стипендиат — кандидат. Он достаточно просвещен, что может и сам сделать выбор, даже лучше всякого постороннего, хотя бы этот посторонний был и сам граф Сперанский. Тут поможет преданность к науке, энтузиазм, профессор, который наиболее симпатичен. Неужели и в науке-то лучшего кандидата всё еще водить на помочах? Ведь мы дойдем наконец до того, что нам хлеб будут в рот класть чужие, — хлеб, нами же заработанный. Хоть науку-то уважайте, г-да профессора.

Вы rot говорите еще о переводных экзаменах и, главное, о том, чтоб не шалоиаи и негодяи между студентами давали общий тон всему университету, а лучшие. Да мы просто возмущаемся против этой идеи. Вы в высшей степени не уважаете юношество; как же вы хотите после этого, чтобы оно само себя уважало? Как могли вы подумать, что негодяи могут давать общий тон и иметь на него влияние? Мы решительно не верим этому; если это и бывает случайно, то обманом, слишком ненадолго, да и берут-то эти негодяи именно чем-нибудь тем, что драпируются во что-нибудь благородное и ослепляют остальных, слишком им доверяющих. Следовательно, благородным же ослепляют. Юношество чище, благороднее, чем вы думаете. Оно еще не так привыкло к гадости и не смотрит на предметы таким по-шло-матерьяльным взглядом, как иные взрослые мудрецы. Вы требуете отличий между студентами, требуете, чтоб отличались начальством те, которые оказали несомненные успехи в благонравии и прилежании к наукам. Отличенные начальством, естественно, будут в почете и между студентами, говорите вы. Итак, мы входим в систему наград и похвальных листов.

Наконец, говоря о противоречии между чисто научным интересом экзаменов и раздачею патентов на чин через эти же экзамены, «Современная летопись», чтоб разрешить это недоумение, предлагает младенческий проект особенных экзаменационных комиссий, открытых везде, и даже по губерниям. «Молодой человек, желающий поступить на службу, идет в эти комиссии и экзаменуется письменно. Комиссии не должны состоять из ученых и знающих дело людей, — говорите вы; — иначе недостало бы экзаменаторов повсеместно; а достаточно, чтоб они были только люди честные, правдивые в гарантировали правительству, что поступающий на службу молодой человек всё это сам написал». Читаешь и не веришь. Да как же гарантировать, что молодой человек это всё сам написал? А заказные ответы? Что ж, он так и должен будет писать на их глазах, а они следить, как он пером водит? Да живали ль вы в губерниях? Знаете ли, что ваш проект мате-рьяльно невозможен? Мы вовсе не хотим сказать, что уж так трудно найти четырех честных и вместе с тем неученых людей в каждом губернском городе. Но знаете ли вы губернскую жизнь? Знаете ли, сколько можно сотворить сделок при сдаче такого ответа? Да и найдется ли хоть одна такая комиссия, которая не стала бы, наконец, смотреть на все эти экзамены, как на забавную шутку, сквозь пальцы? И вовсе бы это не считалось бесчестием. Есть много честнейших людей из докторов; а между тем вряд ли кто-нибудь из этих честнейших докторов почтет себе за бесчестие выдать медицинское свидетельство о болезни своему знакомому, да даже и незнакомому, и без всяких денег, без всякого подкупа. Так точно будет и при новых экзаменаторах. А провинциальное гостеприимство? а партийка в преферанс, в виде взяточек? а дочки, которых надо выдать замуж, и тысяча других домашних обстоятельств, и в довершение всего комическое и несколько унизительное положение экзаменаторов, честных, но неученых, перед молодым человеком совершенно ученым и поневоле смотрящим на всю их честность, но неученость с высоты одной только своей учености...

Не будем много говорить и о замечательной статье «Педагога» в «СПб., вед<омостях>», который тоже не за корпорацию и горячо желает уничтожения ее. Не скажем и про то, что он, например, допускает кружки между студентами — музыкальные, литературные, научные и т. д., и т. д. А чуть дело дойдет до большого кружка, то есть до соединения всех студентов между собой с какою-нибудь целью, хотя бы во имя науки, то уж он этого и боится. Впрочем, мы так подробно изложили эту статью и сделали столько из нее выписок, что читатель, наверное, познакомится с ней надлежащим образом сам, особенно рассматривая ее в связи с другими статьями. Статья профессора Бекетова еще замечательнее; это горячее и честное убеждение. Невозможно не согласиться в очень многом с г-ном Бекетовым. Конечно, мы не можем с ним во всем согласиться, как, может быть, уже и понял читатель. По-нашему, не совсем справедлива мысль г-на Бекетова, что всё зависит от учителей и профессоров п вопсе недостаточно просить их и даже обязать их дельностью лекций и т. д. Профессор есть только часть университетского организма, а университет есть часть всеобщего организма. Следовательно, не в одном профессоре дело. Впрочем, дельностью лекций и строгостью экзаменов А. Н. Бекетов хочет заменить только одни принудительные педагогические средства в университетах. Он прав, говоря, что плохо водить пауку на помочах и учиться чуть ли не из-иод розги. Но если несостоятельна принудительная система, то несостоятельны и системы пальятивные. . . одним словом, вопрос университетский достиг живого, действительного своего значения, и мы этому очень рады. Значит, пустило корни, значит, ашоет!..

Примечание:

1 Мы не включаем сюда Дерптского университета, где студентская корпорация ближе прочих наших университетов подходит к германским.

Автограф неизвестен.

Впервые напечатано: В р , 1861, № 11, отд. И, стр. 76—104, без подписи (ценз. разр. — 7 ноября 1861 г.).

В собрание сочинений включается впервые.

Печатается по тексту первой публикации.