Предисловие к альманаху «Зубоскал»

«ЗУБОСКАЛ»
КОМИЧЕСКИЙ АЛЬМАНАХ, В ДВУХ ЧАСТЯХ (В 8-ю Д(ОЛЮ)Л(ИСТА), РАЗДЕЛЕННЫХ НА 12 ВЫПУСКОВ, ОТ 3-х до 5ти ЛИСТОВ В КАЖДОМ, И УКРАШЕННЫХ ПОЛИТИПАЖАМИ

Прежде всего просим вас, господа благовоспитанные читатели нашего объявления, не возмущаться и не восставать против такого странного, даже затейливого, даже, быть может, неловко-затейливого названия предлагаемого вам альманаха... «Зубоскал»!.. Мы и без того уверены, что многие, даже и очень многие, отвергнут наш альманах единственно ради названия, ради заглавия; посмеются над этим заглавием, даже немного посердятся на него, даже обидятся, назовут «Зубоскал» анахронизмом, мифом, пуфом и, наконец, признают его чистою невозможностию. Главное же, назовут анахронизмом. «Как! Смеяться в наш век, в наше время, железное, деловое время, денежное время, расчетливое время, полное таблиц, цифр и нулей всевозможного рода и вида?Да и над чем, прошу покорно, смеяться вы будете? над кем смеяться прикажете нам? Как он будет, наконец, смеяться, ваш „Зубоскал"? Может ли, наконец, смеяться ваш „Зубоскал"? Действительно ли имеет к тому средства достаточные? А если и точно имеет достаточные средства, то зачем будет смеяться?., именно вот зачем он будет смеяться? Конечно, — продолжают они, враги «Зубоскала», — конечно, смеяться можно, смеются все, отчего же не смеяться? — но смеются кстати, смеются при случае, смеются с достоинством, — не попусту скалят зубы, как вот здесь ш одного заглавия вашего явствует, — одним словом, известно, как смеются... Ну, от удач там каких-нибудь смеются... ну, над резкостию какою-нибудь, выдающеюся из общего уровня, — ну, наконец... как вам сказать?., ну, за преферансом смеются при счастии, в театре смеются, когда „Филатку" дают, — вот над чем смеются при случае, только не так, как здесь, а с достоинством, с приличием, а не походя, не скалят по заказу вубы, не острят через силу. Да и почему знать, не намерение ли здесь какое скрывается? — скажут в заключение те, которые любят во всем, что до них не касается, видеть намерение, даже дурное намерение: — Не фальшь ли тут какая-нибудь; может быть, даже неблаговидный предлог к чему-нибудь, может быть, даже вольнодумство какое-нибудь... — гм! — может быть, очень может быть, — при нынешнем направлении особенно может быть. И наконец, грубое, немытое, площадное, нечесаное, мужицкое название такое — „Зубоскал"! Почему „Зубоскал"? Зачем „Зубоскал"? Что доказывает именно „Зубоскал"?»

Вот уж вы и осудили и обвинили, господа; обвинили, не выслушав! Погодите, послушайте! Мы вам объясним, что такое Зубоскал, долгом почтем прежде всего объясниться с вами. И приняв объяснение наше, вы, смеем уверить вас, непременно перемените свое мнение, может быть, даже с улыбкою благоволения встретите Зубоскала, даже полюбите его, даже, — как знать? — может быть, будете уважать его. Да и как не полюбить его, господа! Зубоскал — малый редкий в своем роде, единственный, — малый добрый, простой, незатейливый и, главное, с весьма небольшими претензиями. Ради этого одного обстоятельства, что он человек без претензий, ради этого одного он уже достоин всякого уважения. Посмотрите, оглянитесь кругом, — кто теперь без претензий? А? видите ли? А он вас не толкнет, не заденет, не затронет ничьей амбиции и никого не попросит посторониться. У него только одно честолюбие, одна лишь претензия — вас посмешить подчас, господа. Впрочем, из этого одного еще не следует, что он так вот и взялся, подрядился высиживать для почтеннейшей публики на немецкий лад посильную остроту. Нет; он зубоскалит, когда хочет, когда чувствует наклонность к тому, призвание; малый-то он такой, что за словцом в карман не полезет и для красного словца не пожалеет первейшего друга. Да уж если на то пошло, так мы и расскажем вам, кто он именно такой, наш Зубоскал, через какие дела перешел, какие дела совершил, что затевает он делать, — одним словом, обрисуем его вам с головы до пяток, как говорится.

Представьте себе человека еще молодого, подбирающегося, впрочем, к средним годам, веселого, бойкого, радостного, шумливого, игривого, крикливого, беззаботного, краснощекого, кругленького, сытненького, так что при взгляде на него рождается аппетит, лицо улыбкою расширяется, и даже самый солидный человек, очерствелый на службе человек, проведший, например, целое утро в канцелярии, проголодавшийся, желчный, рассерженный, осипший, охрипший, и тот, спеша на свой семейный обед, и тот, при взгляде на нашего героя, просветлеет душою и сознается, что можно весело этак на свете пожить и что свет не без радостей. Представьте же себе такого человека, — да! позабыли главное: мы расскажем вам вкратце его биографию. Во-первых, он родом,положим, москвич ,прежде вceго, непременно москвич, то есть размашист, речист, всегда с своей задушевной идеей, любит хорошо пообедать, поспорить, простоват, хитроват — словом, со всеми принадлежностями добрейшего малого... Но воспитывался он в Петербурге, непременно в Петербурге, и можно решительно сказать, что получил образование блестящее, современное. Впрочем, он прошелся везде: он всё знает, всё заучил и запомнил, всё схватил, везде был. Прикинулся было сначала человеком военным, понюхал потом и университетских лекций, узнал даже, что делается и в Медицинской академии и, что греха таить, даже забрался было и на Васильевский остров, в 4-ю линию, когда вдруг, ни с того ни с сего, увидел в себе художника, когда наука и искусство поманили было его золотым калачом. Впрочем, наука и искусство продолжались недолго, и герой наш, как водится, после этого засел в канцелярию (нечего делать!), где и пробыл изрядное время, то есть ровно два месяца, до самой той поры, в которую, при неожиданном повороте своих обстоятельств, очутился он вдруг владетелем неограниченным своей особы и своего состояния. С той поры он, заложив руки в карманы, ходит посвистывая и живет (извините, господа!) для себя самого.

Он, может быть, единственный фланер, уродившийся на петербургской почве. Он, как хотите, и молодой и уже не молодой человек. Много молодого опало, а нового едва привилось да засохло. Остался лишь смех, — смех, впрочем, смеем уверить вас, совершенно невинный, простой, беззаботный, ребяческий смех над всеми, над всем. Да и виноват ли он, в самом деле, что беспрерывно хочет смеяться? виноват ли он, что там, где вы видите дело серьезное, строгое, он видит лишь шутку; в ваших восторгах — свой Васильевский остров, в ваших надеждах и стремлениях — заблуждения, натяжку, чистый обман, в вашем твердом пути — свою канцелярию, а в вашей солидности — Варсонофья Петровича, своего бывшего начальника отделения, весьма, впрочем, почтенного человека. Виноват ли он, что видит изнанку кулис, когда вы видите лишь одну их сторону лицевую; виноват ли он, наконец, что весь, например, Петербург, с его блеском и роскошью, громом и стуком, с его бесконечными типами, с его бесконечною деятельностью, задушевными стремлениями, с его господами и сволочью — глыбами грязи, как говорит Державин, позлащенной и не позлащенной, аферистами, книжниками, ростовщиками, магнетизерами, мазуриками, мужиками и всякою всячиной, — представляется ему бесконечным, великолепным, иллюстрированным альманахом, который можно переглядывать лишь на досуге, от скуки, после обеда — зевнуть над ним или улыбнуться над ним. Да; после этого еще хорошо, что у нашего героя осталась способность смеяться, зубоскалить!.. По крайней мере, еще есть хоть польза какая-нибудь. Нерегулярная жизнь, впрочем, начала ему сильно надоедать с недавнего времени. Да и действительно, его так затормошили, растащили и употребляли во зло перед публикою в иных романах, журналах, альманахах, фельетонах, газетах, что он серьезно решился быть теперь повоздержнее и действовать посолиднее... Для сей цели вздумал он было явиться перед публикою с особою книжкою своих заметок, мемуаров, наблюдений, откровений, признаний и т. д., и т. д. Но так как всё чересчур — значит некстати, так как самое лучшее блюдо в чрезмерном количестве может произвести индижестию, и так как он сам, наконец, враг несварения желудка, то и решился раздробить всю книжку на тетрадки...

Материалов у него бездна, времени — девать некуда. Мы говорили уже, что он нигде не служит, не знаком ни с какими департаментами, ни с какими канцеляриями, ведомствами, правлениями и архивами, даже не употреблялся никогда ни по чьим поручениям. Он, как сказали мы выше, заклятый враг индижестии. Прибавим еще, что он неутомимый ходок, наблюдатель, проныра, если понадобится, и знает свой Петербург как свои десять пальцев. Вы его увидите всюду — ив театре, и у подъезда театра, и в ложах, и за кулисами, и в клубах, и на балах, и на выставках, и на аукционах, и на Невском проспекте, и на литературных собраниях, и даже там, где вы вовсе не ожидали бы увидеть его, — в самых дальнейших закоулках и углах Петербурга. Он не брезгает ничем. Он везде с своим карандашом и лорнетом и тоненьким, сытненьким смехом. А вот и еще одно достоинство «Зубоскала»: первое дело и главнейшее дело у него — правда. Правда прежде всего. «Зубоскалу будет отголоском правды, трубою правды, будет стоять день и ночь за правду, будет ее оплотом, хранителем, и особенно теперь, когда, с недавнего времени, правда ему страх как понравилась. Впрочем, он иногда и приврет; отчего же не приврать? Он и приврет иногда — но только умеренно. Ведь со всеми случается; все любят приврать иногда; то есть не приврать — что мы! — обмолвились, но этак, знаете, сказать поцветастее. Ну вот и $3убоскал> точно так же иногда что-нибудь тоже скажет метафорой, но зато если и соврет, то есть сметафорит, то сметафорит так, что будет совершенно похоже на правду, что выйдет не хуже иной правды, — вот будет как! А впрочем, во всяком случае, будет за правду стоять, до последней капли крови будет за правду стоять!

Во-вторых, «Зубоскал»" будет врагом всяких личностей, даже будет преследовать личности. Так что Иван Петрович, например, прочитав нашу книжку, вовсе не найдет совершенно ничего предосудительного на свой счет, а зато найдет, может быть, кое-что щекотливое, впрочем, невинное, совершенно невинное о приятеле и сослуживце своем, Петре Ивановиче, и, обратно, Петр Иванович, читая ту же самую книжку, ровно ничего не найдет о себе, зато найдет кое-что об Иване Петровиче. Таким образом, оба они будут рады, и обоим им будет крайне весело. Уж это так«3у-боокад»устроит. Вот вы сами увидите, как он обделает подобное обстоятельство. И что всего удивительнее — сам, например, Иван Петрович первый закричит, что о нем ровно нет ничего в нашей книжке и что не только нет ничего похожего, но что даже и тени нет никакой! Что неприличного и злокачественного там намека какого-нибудь — и намерения не было! А что если есть что-нибудь, то единственно разве про Петра Ивановича. Вот будет как! Итак, повторяем: правда прежде всего. «Зубоскал» будет жить правдой, отстаивать правду, подвизаться за правду, и — чего, впрочем, боже сохрани — если случится ему умереть, то он и умрет не иначе как за правду. Да! не иначе как за правду!

Но, может быть, и после всего, что мы сказали о характере «Зубоскала», о привычках его и наклонностях, даже о самом поведении, кто-нибудь спросит еще — каково же будет содержание нашей книги? чего должно надеяться от нее, чего не надеяться? На это лучшим ответом может служить первый выпуск «Зубоскала», долженствующий появиться не позже, как в первой половине ноября этого года. Но мы и теперь же готовы удовлетворить желание читателей. Повести, рассказы, юмористические стихотворения, пародии на известные романы, драмы и стихотворения, физиологические заметки, очерки литературных, театральных и всяких других типов, достопримечательные письма, записки, заметки о том, о сем, анекдоты, пуфы и пр., и пр., всё в том же роде, то есть в том роде, который соответствует нраву «Зубоскала» и кроме которого ни к какому другому роду он не чувствует в себе призвания. Таково будет содержание нашего альманаха. Некоторые статьи, по усмотрению своему, «Зубоскал» будет украшать политипажными рисунками, исполнение которых поручит лучшим петербургским граверам и рисовальщикам, а когда книга окончится, именно при двенадцатом и последнем выпуске, выдаст своим читателям великолепную иллюстрированную обертку, в которую и попросит читателей переплесть его произведение. «Зубоскал» считает нужным довести до сведения публики, что у него заготовлено много хороших рисунков и разнообразных статей, и потому он твердо уверен, что расстояние в выходе выпусков книжек никак не будет продолжительнее четырех недель. Таким образом, вся книга в год будет непременно окончена.

Наконец, еще об одном предмете... об одном важном, щекотливом предмете... «Зубоскал)) так любит, так уважает, так высоко ценит своих читателей... своих будущих читателей (у него будут, непременно будут читатели!), что готов бы даже давать книгу свою даром, несмотря на неизбежные расходы на печатание, бумагу, картинки, — картинки, которые у нас достаются так трудно и дорого!.. Но, во-первых, принять подарок от него, от человека, у которого такой чин, что он боится даже объявить, какой у него чин, чтоб не лишиться уважения читателей, от человека, который... ну, который, словом, ничего больше, как зубоскал... не покажется ли обидным даже одно такое предположение?.. А во-вторых, есть и другая причина: как! давать книгу даром в наш век, в наш век, как уже всякому известно, положительный, меркантильный, железный, денежный?.. Не вернейший ли это способ уронить книгу, лишить ее читателей, которые бегут от всего, что км навязывают?.. Где же смысл? где такт?., где, наконец, приличие?., где чувство собственного достоинства?.. Такие-то причины обуздывают великодушие «Зубоскала». Итак, по соображении издержек на издание, с чувством собственного достоинства, скрепя сердце, «Зубоскал» объявляет, что он будет продавать себя по 1 руб. сер(ебром) за выпуск в книжных магазинах М. Ольхина, А. Иванова, П. Ратькова и Комп(ания), А. Сорокина и других петербургских книгопродавцов. На пересылку прилагается за один фунт.

Зубоскал.

Примечания:

Автограф неизвестен. Впервые напечатано: 0 3 , 1845, № И, отд. VI, стр. 43—48, с подписью Зубоскал (ценз. разр. — 31 октября 1845 г.). В собрание сочинений впервые включено в издании: 1918, т. XXII, стр. 161—172.

Печатается по тексту первой публикации. В «Отечественных записках» заметке Достоевского было предпослано редакционное предисловие: «Некоторые из наших литераторов предприняли составить из трудов своих юмористический альманах и просили нас напечатать об их книге, начало которой должно появиться в ноябре нынешнего года, следующее объявление». Принадлежность «объявления» Достоевскому установил в 1914 г. К. И. Чуковский, перепечатавший его текст в газете «Речь» (1914, № 94). Авторство Достоевского подтверждается собственным свидетельством писателя, сообщившего старшему брату 16 ноября 1845 г.: «Некрасов между тем затеял „Зубоскала" — прелестный юмористический альманах, к которому объявление написал я. Объявление наделало шуму; ибо это первое явление такой легкости и такого юмору в подобного рода вещах. Мне это напомнило 1-й фельетон Lucien de Rubempre». Достоевский не случайно вспомнил здесь о герое «Утраченных иллюзий» (1837—1839) Бальзака, творчеством которого он в это время увлекался. Как это делали многие другие писатели натуральной школы (см.: Русская повесть XIX в. Изд. «Наука», Л., 1973, стр. 282—296), он воспользовался некоторыми стилистическими приемами французского «физиологического» очерка — неотъемлемой части большинства фельетонов. В том же романе «Утраченные иллюзии» Бальзак дал характеристику жанра: «... Люсьен прочел одну из тех прелестных статей, создавших благоденствие газетки, где он на двух столбцах описывал какую-нибудь подробность парижской жизни, рисовал какой-либо портрет, тип, обычное явление или курьез. Эта проба пера, озаглавленная Парижские прохожие, была выполнена в новой и своеобразной манере, где мысль рождалась от звучания слов и блеск наречий и прилагательных возбуждал внимание» (О. Бальзак. Собрание сочинений, т. 9. Изд. «Правда», М., 1960, стр. 199).

В более раннем письме к М. М. Достоевскому от 8 октября 1845 г. Достоевский писал о «Зубоскале»: Некрасов «подал проект летучему маленькому альманаху, который будет созидаться посильно всем литературным народом, но главными его редакторами будем я, Григорович и Некрасов. (...) Название его „Зубоскал“; дело в том, чтобы острить и смеяться над всем, не щадить никого, цепляться за театр, за журналы, за общество, за литературу, за происшествия на улицах, за Выставку, за газетные известия, за иностранные известия, словом за всё, всё это в одном духе и в одном направлении».

Задуманный Некрасовым альманах был запрещен цензурой (см.: наст, изд., т. I, стр. 460, 500). О причине запрещения «Зубоскала» пишет в своих воспоминаниях Д. В. Григорович: «Одна неосторожная фраза в объявлении: „«Зубоскал» будет смеяться над всем, что достойно смеха", — послужила поводом к остановке издания» (Григорович, стр. 81-— 82). Григорович имел в виду объявление, написанное Достоевским, но фразы, приведенной Григоровичем, в печатном тексте нет, хотя она точно передает общий смысл заметки: автор ее писал, что «Зубоскал» «видит изнанку кулис», в то время как другие видят «лишь одну их сторону лицевую», поэтому «Зубоскала» можно будет увидеть «в самых дальнейших закоулках и углах Петербурга». Из слов: «первое дело и главнейшее дело у него — правда. Правда прежде всего. „Зубоскал" будет отголоском правды, трубою правды, будет стоять день и ночь за правду» (стр. 7—8) — очевидно, что издание было задумано как социальнообличительное и сатирическое по направлению.

В объявлении о «Зубоскале» Достоевский воспользовался рядом «сквозных » мотивов, характерных для его ранних произведений 1840-х годов. Таков мотив болезненной «амбиции», свойственной современному человеку («он вас не толкнет, не заденет, не затронет ничьей амбиции» — стр. 6), — мотив, проанализированный в «Бедных людях» и «Двойнике»; сопоставление характерных черт москвича и жителя Петербурга (см. о «петербургской» теме у Достоевского в примечаниях к «Петербургской летописи» на стр. 217); темы «канцелярий», петербургского «фланера» и т. д. (см.: наст, изд., т. I, стр. 487, 502, 504, 511). Особенно тесно связано в стилистическом отношении «Объявление» с писавшимся одновременно «Двойником» («Впрочем, он иногда и приврет; отчего же не приврать? Он и приврет иногда, — но только умеренно» — стр. 8; ср.: наст, изд., т. I, стр. 117 и др.).

После запрещения «Зубоскала» часть приготовленных для него произведений была напечатана Н. А. Некрасовым в юмористическом иллюстрированном альманахе «Первое апреля» (1846). Об этом Н. А. Некрасов сообщил H. X. Кетчеру 2 декабря 1845 г.: «„Зубоскал", о котором я писал, выходить не будет; почему? — по обстоятельствам, не зависящим от редакции. Впрочем, оригинал, для него приготовленный, напечатается под другим заглавием и выйдет не выпусками (чего нельзя), а вдруг целой книгой» (Некрасов, т. X, стр. 49).

Перечисляя в письме к М. М. Достоевскому от 8 октября 1845 г. статьи, которые должны были появиться в первом номере «Зубоскала», Достоевский сообщал: «Я буду писать: „Записки лакея о своем барине"». Замысел этот остался неосуществленным. Кроме него и «Романа в девяти письмах» (см.: наст, изд., т. I, стр. 230—239, 500) для «Зубоскала» предназначался рассказ «Как опасно предаваться честолюбивым снам», одним из авторов которого был и Достоевский (см.: там же, стр. 321, 460, 512—513).

К жанру фельетона Достоевский вернулся в «Петербургской летописи» (1847), в «Петербургских сновидениях в стихах и в прозе» (1861), а позднее — в «Дневнике писателя» (1873, 1876, 1877).

Стр. 5. Да и над чем со над кем смеяться прикажете нам? — Ср. у Гоголя в «Ревизоре» (1836): «Чему смеетесь? Над собою смеетесь!» (Гоголь, т. IV, стр. 94).

Стр. 5. ... когда „Филатку“ дают... — «Филатка и Мирошка — соперники, или Четыре жениха и одна невеста» — водевиль П. Г. Григорьева II (1807—1854); «Филатка с детьми» — водевиль П. И. Григорьева I (1806— 1871 (1872?)). Оба водевиля шли на сцене Александринского театра с 1831 г. Очевидно, Достоевский имеет в виду первый водевиль, который пользовался наибольшей популярностью. В статье «Александринский театр» (1845) Белинский писал, что среди публики этого театра «вы найдете людей, для которых и „Филатка с Мирошкою" — пьеса забавная и интересная» (Белинский, т. VIII, стр. 534—535). На каторге Достоевский присутствовал на представлении этого водевиля, сыгранного арестантами (см.: наст, изд., т. IV, стр. 116—130).

Стр. 7. ... на Васильевский остров, в 4-ю линию. . .— Здесь находилась Академия художеств (ныне — Институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И. Е. Репина при АХ СССР; см. примеч. к стр. 24). Стр. 7. Он, может быть, единственный фланер, уродившийся на петербургской почве. — О понятии «фланер» у молодого Достоевского см.: наст, изд., т. I, стр. 266. Ср.: Cli. Paul de Косk. Sanscravate. T. I, Bruxelles, 1844, ch. I. Les flaneurs. — Le boulevard des Italiens (указано Г. М. Фрид- лендером).

Стр. 7. ... Петербург, с его блеском и роскошью, громом и стуком... — Образ, восходящий к повести Н. В. Гоголя «Невский проспект» (1835; ср.: «... весь город превратится в гром и блеск...» — Гоголь, т. III, стр. 46).

Стр. 7. ... глыбами грязи, как говорит Державин, позлащенной и не позлащенной,... — Достоевский имеет в виду третью строфу оды «Вельможа» (1794), где сказано:

 

Кумир, поставленный в позор,

Несмысленную чернь прельщает;

Но коль художника в нем взор

Прямых красот не ощущает:

Сей образ ложные молвы,

Се глыба грязи позлащенной!

И вы, без благости душевной,

Не все ль, вельможи, таковы?

 

Стр. 7—8. ... его так затормошили со в иных романах, журналах, альманахах, фельетонах, газетах... — По-видимому, Достоевский имеет здесь в виду в первую очередь романы, альманахи и фельетоны противников «натуральной школы» 1840-х годов Ф. В. Булгарина и О. И. Сенковского, а также булгаринскую «Северную пчелу» и «Библиотеку для чтения» Сенковского (см.: наст, изд., т. I, стр. 480, 481 и др.).

Стр. 8. ... произвести индижестию... — Т. е. пресыщение, несварение желудка (от франц. indigestion).

Стр. 8. ... Иван Петрович со Петр Иванович... — Оба эти имени встречаются в предназначавшемся для «Зубоскала» и писавшемся вскоре вслед за текстом «Объявления», в ноябре 1845 г. «Романе в девяти письмах», а второе из них также в коллективном рассказе-фельетоне «Как опасно предаваться честолюбивым снам» (см.: наст, изд., т. I, стр. 230—239, 321—333, 500). Стр. 9—10. ... давать книгу даром в наш век со положительный, меркантильный, железный, денежный?.. — В стихотворении Пушкина «Разговор книгопродавца с поэтом» (1824) книгопродавец говорит поэту:

 

Наш век — торгаш, в сей век железный

Без денег и свободы нет.

 

Ср. у Е. А. Баратынского в стихотворении «Последний поэт» (1834—1835):

 

Век шествует путем своим железным,

В сердцах корысть, и общая мечта

Час от часу насущным и полезным

Отчетливей, бесстыдней занята.

 

Достоевский следует за Пушкиным, Гоголем и Белинским, отстаивавшими право писателя получать вознаграждение за свой труд. Пушкин касался, в частности, этой проблемы в цитированном стихотворении («Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать»), Гоголь и Белинский — полемизируя с С. П. Шевыревым, автором статьи «Словесность и торговля» («Московский наблюдатель», 1835, ч. I, март, кн. 1, стр. 5—29). Гоголь в связи с этим писал: «Литература должна была обратиться в торговлю, потому что читатели и потребность чтения увеличилась» (Гоголь, т. VIII, стр. 168). Белинский, отмечая, что литературой получили возможность заниматься «истинно талантливые» люди, вне зависимости от их общественного положения и материальной обеспеченности, восклицал: «Будем радоваться (...) что теперь талант и трудолюбие дают (хотя п не всем) честный кусок хлеба» (Белинский, т. II, стр. 128).

Стр. 10. ... магазинах М. Олъхина со А. Сорокина... — Матвей Дмитриевич Ольхин (1806—1853) — петербургский книгопродавец и издатель. Андрей Иванович Иванов — петербургский книгопродавец и до 1847 г. управляющий конторой «Отечественных записок» (см.: Материалы для истории русской книжной торговли. СПб., 1879, стр. 24—25). Петр Алексеевич Ратьков — петербургский книгопродавец и издатель. С ним в 1846 г. Достоевский вел переговоры об издании «томика» своих сочинений (см. письмо М. М. Достоевскому от 7 октября 1846 г.). При его же содействии печатались «Бедные люди», вышедшие в Петербурге в 1847 г. отдельным изданием (см. письмо Ф. М. Достоевского к М. М. Достоевскому, конец октября 1846 г.). А. Сорокин — петербургский книгоиздатель.